Комплекс замещающего ребенка

Замещающий ребенок. Юнгианский взгляд.

Анализ русской народной сказки «Ведьма и Солнцева сестра».

Русская народная сказка «Ведьма и Солнцева сестра».

В некотором царстве, далеком государстве жил-был царь с царицей, у них был сын Иван-царевич, с роду немой. Было ему лет двенадцать, и пошел он раз в конюшню к любимому своему конюху. Конюх этот сказывал ему всегда сказки, и теперь Иван-царевич пришел послушать от него сказочки, да не то услышал.

Иван-царевич! — сказал конюх. — У твоей матери скоро родится дочь, а тебе сестра; будет она страшная ведьма, съест и отца, и мать, и всех подначальных людей; так ступай, попроси у отца что ни есть наилучшего коня — будто покататься, и поезжай отсюда куда глаза глядят, коли хочешь от беды избавиться.

Иван-царевич прибежал к отцу и с роду впервой заговорил с ним; царь так этому возрадовался, что не стал и спрашивать: зачем ему добрый конь надобен? Тотчас приказал что ни есть наилучшего коня из своих табунов оседлать для царевича.

Долго-долго он ехал; наезжает на двух старых швей и просит, чтоб они взяли его с собой жить. Старухи сказали:

Мы бы рады тебя взять, Иван-царевич, да нам уж немного жить. Вот доломаем сундук иголок да изошьем сундук ниток — тотчас и смерть придет! —

Иван-царевич заплакал и поехал дальше. Долго-долго ехал; подъезжает к Вертодубу и просит:

Прими меня к себе! —

Рад бы тебя принять, Иван-царевич, да мне жить остается немного. Вот как повыдерну все эти дубы с кореньями — тотчас и смерть моя! —

Пуще прежнего заплакал царевич и поехал все дальше да дальше. Подъезжает к Вертогору, стал его просить, а он в ответ:

Рад бы тебя принять, Иван-царевич, да мне самому жить немного. Видишь, поставлен я горы ворочать; как справлюсь с этими последними — тут и смерть моя! —

Залился Иван-царевич горькими слезами и поехал еще дальше.

Долго-долго ехал; приезжает наконец к Солнцевой сестрице. Она его приняла к себе, кормила-поила, как за родным сыном ходила. Хорошо было жить царевичу, а все нет-нет да и сгрустнется: захочется узнать, что в родном дому деется. Взойдет, бывало, на высокую гору, посмотрит на свой дворец и видит, что все съедено, только стены осталися! Вздохнет и заплачет.

Раз этак посмотрел да поплакал — воротился, а Солнцева сестра спрашивает:

Отчего ты, Иван-царевич, нонче заплаканный? —

Он говорит:

Ветром в глаза надуло. —

В другой раз опять то же; Солнцева сестра взяла да и запретила ветру дуть.

И в третий раз воротился Иван-царевич заплаканный; да уж делать нечего — пришлось во всем признаться, и стал он просить Солнцеву сестрицу, чтоб отпустила его, добра молодца, на родину понаведаться. Она его не пускает, а он ее упрашивает; наконец упросил-таки, отпустила его на родину понаведаться и дала ему на дорогу щетку, гребенку да два моложавых яблочка: какой бы ни был стар человек, а съест яблочко — вмиг помолодеет!

Приехал Иван-царевич к Вертогору, всего одна гора осталась; он взял свою щетку и бросил во чисто поле: откуда ни взялись — вдруг выросли из земли высокие-высокие горы, верхушками в небо упираются, и сколько тут их — видимо-невидимо! Вертогор обрадовался и весело принялся за работу.

Долго ли, коротко ли — приехал Иван-царевич к Вертодубу, всего три дуба осталося; он взял гребенку и кинул во чисто поле: откуда что — вдруг зашумели, поднялись из земли густые дубовые леса, дерево дерева толще! Вертодуб обрадовался, благодарствовал царевичу и пошел столетние дубы выворачивать.

Долго ли, коротко ли — приехал Иван-царевич к старухам, дал им по яблочку; они съели, вмиг помолодели и подарили ему платочек: как махнешь платочком — станет позади целое озеро!

Приезжает Иван-царевич домой. Сестра выбежала, встретила его, приголубила.

Сядь, — говорит, — братец, поиграй на гуслях, а я пойду — обед приготовлю. —

Царевич сел и бренчит на гуслях; выполз из норы мышонок и говорит ему человеческим голосом:

Спасайся, царевич, беги скорее! Твоя сестра ушла зубы точить. —

Иван-царевич вышел из горницы, сел на коня и поскакал назад; а мышонок по струнам бегает: гусли бренчат, а сестра и не ведает, что братец ушел. Наточила зубы, бросилась в горницу, глядь — нет ни души, только мышонок в нору скользнул. Разозлилась ведьма, так и скрипит зубами, и пустилась в погоню.

Иван-царевич услыхал шум, оглянулся — вот-вот нагонит сестра; махнул платочком — и стало глубокое озеро. Пока ведьма переплыла озеро, Иван-царевич далеко уехал.

Понеслась она еще быстрее... вот уж близко! Вертодуб угадал, что царевич от сестры спасается, и давай вырывать дубы да валить на дорогу — целую гору накидал! Нет ведьме проходу! Стала она путь прочищать, грызла, грызла, насилу продралась, а Иван-царевич уж далеко. Бросилась догонять, гнала, гнала, еще немножко... и уйти нельзя! Вертогор увидал ведьму, ухватился за самую высокую гору и повернул ее как раз на дорогу, а на ту гору поставил другую. Пока ведьма карабкалась да лезла, Иван-царевич ехал да ехал и далеко очутился.

Перебралась ведьма через горы и опять погнала за братом... Завидела его и говорит:

Теперь не уйдешь от меня! —

Вот близко, вот нагонит! В то самое время подскакал Иван-царевич к теремам Солнцевой сестрицы и закричал:

Солнце, Солнце! Отвори оконце. —

Солнцева сестрица отворила окно, и царевич вскочил в него вместе с конем.

Ведьма стала просить, чтоб ей выдали брата головою; Солнцева сестра ее не послушала и не выдала. Тогда говорит ведьма:

Пусть Иван-царевич идет со мной на весы, кто кого перевесит! Если я перевешу — так я его съем, а если он перевесит — пусть меня убьет! —

Пошли; сперва сел на весы Иван-царевич, а потом и ведьма полезла: только ступила ногой, так Ивана-царевича вверх и подбросило, да с такою силою, что он прямо попал к Солнцевой сестре в терема; а ведьма-змея осталась на земле.

«Она обретает право на жизнь, он – право на смерть».

Ю.В. Власова

Как пишет Марис Поро, все мы в каком-то смысле замещающие дети. «В Книге Бытия (Быт. 4,25) говорится о том, что Адам еще раз познал Еву за пределами Рая. Это случилось после смерти Авеля, убитого Каином. «…И она родила сына, и нарекла ему имя: Сиф, потому что, говорила она, Бог положил мне другое семя, вместо Авеля, которого убил Каин». Сиф стал первым из замещающих детей». (Porot 2014, p 17)

Возможно, поэтому проблема эта не принимается во внимание так, как должно. Кажется, что все просто: назвал клиенту, что он «замещающий ребенок» и все, вопрос решен. Но это, к сожалению, совсем не так. Дейл Матерс, как-то в разговоре сказал, что вопрос замещающего ребенка один из самых сложных вопросов терапии. Ситуация, которая складывается до рождения и из которой очень не просто выйти. Ее трудно увидеть, она, как эгосинтонный симптом, воспринимается клиентом, как что-то само собой разумеющееся, всегда в жизни присутствующее и жизни не мешающее. Если вопрос замещающего ребенка и становится когда-нибудь запросом, то очень редко. Обычно это всплывает в работе не в первый год, хотя, конечно, обычно все известно, но не придается значения. И прилагается очень много усилий, как со стороны терапевта, так и со стороны клиента эту ситуацию не заметить, вытеснить. Обнаружить, что у твоего клиента приросший мертвый сиблинг, крайне не приятно. А осознать, что это живой клиент является придатком, чем-то мало значимым… А ведь еще надо как-то это донести до самого клиента. Лучше не об этом - что там было в запросе?- проблема сепарации? – вот с ней и будем работать. Итак, мама!

А вот мамы-то как раз и нет. Ведь она мама горюющая, отсутствующая, отстраненная, мама полностью поглощенная ребенком, которого больше нет. «Важно подчеркнуть, что, как [уже] поняли все авторы, самый тяжелый случай – это смерть [другого] ребенка в раннем возрасте». (Грин, 2005, стр 340) Андре Грин в своей статье «Мертвая мать» рассматривает случаи, когда мать была доступна живому ребенку, а затем, по какой-то неизвестной ему причине, погрузилась в депрессию. У нас иной случай – мама сначала погрузилась в депрессию, а затем родила нового ребенка, но, мне кажется, мы можем посмотреть на эту ситуацию, сквозь описание Грина: «Мертвая мать унесла… сущность любви… свой взор, тон своего голоса, свой запах…». Все, что мы можем наблюдать, все собирается вокруг чувственно заряженного призрачного образа матери, по Грину, все проявления клиента преследуют троякую цель: 

«1. поддержание Я в живых: ненавистью к объекту, поиском возбуждающего удовольствия, поиском смысла;

2. воскрешение мертвой матери: заинтересовать ее, развлечь, вернуть ей вкус к жизни, заставить ее смеяться и улыбаться;

3. соперничество с объектом горя в преждевременной триангуляции». (Грин, 2005, стр 344).

Морис Поро говорит, что в основе возникновения комплекса замещающего ребенка «лежат три главные причины. Вот они: замещающий ребенок рождается в атмосфере незавершенного траура; его предназначение – занять место умершего, а значит, он не имеет права быть самим собой; и, наконец,  он испытывает необъяснимое чувство вины». (Porot, 2014, p 12).

Почему я говорю о комплексе замещающего ребенка? В аналитической психологии понятие комплекс определяется следующим образом: «Комплекс – это набор образов и идей, группирующихся вокруг сердцевины, имеющей своим источником один или более архетипов и характеризующихся общим эмоциональным настроением. Начиная действовать… комплексы накладывают отпечаток на поведение и характеризуются аффектом, вне зависимости сознает это человек или нет». (Сэмьюэлз, Шортер, Плот, 1994, стр 76) Это описание полностью совпадает с ощущениями в  начале работы  с клиентом, рядом с  которым есть умерший сиблинг – концентрированная, аффективно заряженная пустота рядом, ее наличие и влияние не осознается, не принимается. 

В этой статье я хочу обсудить с вами русскую народную сказку «Ведьма и Солнцева сестра», посмотреть на нее, как на метафору пошаговой инструкции принятия замещающим ребенком факта замещения, а после о возможностях послабления связи между живым и мертвым, потому что, как мы понимаем, возможности, полностью освободиться от этой связи, нет. Если исчезнет эта связь, то исчезнет и наш живой клиент, потому что в самой основе его заложено, что он только слабый оттиск того, идеального, которого он должен воплотить для своей матери. Чего он сделать, конечно, не может. Просто потому, что это невозможно. 

Мы будем работать со сказкой, анализируя ее с субъективного ракурса, то есть, представляя, что весь сюжет разворачивается в одной психике. В название вынесено «Ведьма и Солнцева сестра», вот ведьма и будет нашим главным персонажем, метафорой эго клиента с комплексом замещающего ребенка. Все действие сказки разворачивается между ведьмой и Солнцевой сестрой, между эго и самостью. Самость в аналитической психологии – это архетип целостности и порядка. Центр и вся психика целиком. «Символы самости часто обладают нуминозностью (это более, нежели опыт огромной и неодолимой силы; это столкновение с мощью, заключающей в себе еще не раскрытый, влекущий и роковой смысл) (Сэмьюэлз, Шортер, Плот, 1994, стр 96) и несут ощущение необходимости… Они заключают в себе могущество образа Бога». (Сэмьюэлз, Шортер, Плот, 1994, стр 134)

Сказка начинается с классического начала, но поданного в некоем несоответствии «жил-был царь с царицею», то есть сказка говорит, что царь жил-был, а вот царица… И дальше - «был сын от роду немой». В фольклоре немой может означать «с той стороны», «не наш», «мертвый». «Как слово, так и душа, выходят из человека с помощью дыхания. Точнее дыхание, становится для слова, своего рода материалом и проводником. Аналогии между душой и словом проводятся постоянно… Леший, завладев голосом человека, отбирает у него жизненные силы, и человек умирает». (А.К. Байбурин, 2003, стр 393-394)

И тогда у нас получается отсутствующая, находящаяся в депрессии царица и мертвый ребенок-призрак, не отгореванный, не оплаканный. Двенадцать лет, как двенадцать месяцев или двенадцать часов, это полный цикл, знак того, что какой-то этап уже пройден, что наступает время перемен. Часто в сказках это указатель наступления времени инициации, перехода из детства в юность. Но здесь другая история. 

И этот ребенок ходит на конюшню к конюху сказки слушать. С давних времен считалось, что конь- это животное-проводник в мир мертвых. Конюх – единственная фигура, которая может говорить с немым Иваном, та фигура, которая знает сказки, знает, что скоро у Ивана родится сестра, предсказывает, что «будет она страшная ведьма», он тот, кто решает, когда заговорить царевичу с отцом. Возможно, это часть отцовского комплекса, а, возможно, часть отцовской стороны самости. Как бы то ни было, царь «так этому возрадовался, что не стал и спрашивать», выдал лучшего коня. «Но в чем состоит служба коня умершему? Конь — ездовое животное. Поэтому совершенно прав Негелейн, когда он говорит: "Что обычай давать при смерти герою с собой коня есть следствие его функции уносителя, носителя или путеводителя в лучшую сторону" (Negelein 1901а, 373)». (цит. по Пропп, 1998) Мы видим, что царь проживает горевание, он в контакте с происходящим, он отпускает мертвого в его последний путь, совершает ритуал прощания и отпуская сына,  не задает никаких вопросов. 

Иван-царевич уезжает. Представление о дороге пронизывает весь погребальный обряд. «Этот емкий универсальный концепт в погребальном обряде, как одном из переходных обрядов, реализуется, как медиатор сфер жизни и смерти в широком смысле слова (недаром про агонию говорят – брод, про агонизирующего – стоит на дороге, так же и про рождающегося ребенка». (Л.Г.Невская, стр 125, 1999) По дороге встречает двух старух-швей,  у которых хочет остаться жить, но они отказывают ему, говоря, что им самим осталось не много. Женские фигуры, оберегающие границу между сознанием и бессознательным, этим светом и тем.  Они не могут его оставить у себя, его место там, в глубине психики, в тех областях, где уже нет личного, уже нет связи между эго и самостью, есть только самость.

По мере его погружения, встречные персонажи  становятся  все более и более архетипичны, безличностны.  Вертодуб, Вертогор – великаны, выдирающие из земли дубы и горы, переворачивающие  их, возвращающие в землю вершинами, укореняющие их в небе. Небо превращается в место обитания, земля отдаляется, становясь все более и более недоступной. Мы можем назвать их стражами границ между жизнью и смертью, духами первопредков, теми силами, которые защищают пространство сознания от  внезапных, устрашающих, разрушающих  прорывов бессознательного. «Два пути открываются перед» замещающими детьми: «гениальность» или «безумие», причем первое не исключает второе. «Безумие» прогрессирует от психической и социальной  неустойчивости  к более или менее структурированным неврозам и далее – вплоть до серьезных психических расстройств, требующих госпитализации». (Porot, p 12, 2014) Никто из них не может оставить царевича у себя, никто не уверен, что проживет долго. 

Дальше царевич добирается до Солнцевой сестры. Здесь очень интересен перекрест: у Солнца есть сестра, с которой встречается царевич, но о встрече с ее братом, с самим Солнцем речи нет, и у царевича родится сестра, которая в сказке еще не появилась, но ее рождение   пугает, и заставляет,  Ивана бежать из родного дома. Солнце и его сестра – архетипическая пара, символизирующая самость, центр психики. И она принимает Ивана-царевича, как, собственно, и должно быть. Он надежно укрыт в глубинах психики. Но. Что-то заставляет его выходить и смотреть на «свой дворец», он видит, что «все съедено» и плачет. Что это за дворец? Что это за слезы? Кто не отпускает его, зовет? Ответ, наверное, может быть только один – Мать. Та, которая тоскует по нему, та, которую новый живой ребенок не может удовлетворить. 

А теперь мы оставим Ивана-царевича и повернемся к его сестре, которая все съела и которая «страшная ведьма».

Замещающий ребенок рождается с ощущением, что он изначально плохой. Из описания клиентского случая Кристины Шеллински: «Она вздрагивает:          «Я знаю, во мне скрывается дьявол». В начальной школе она чувствовала присутствие этой разрушительной силы, как если бы она пришла из прошлой жизни!» (К.Шеллински, стр 14, 2013).

В нем борется его исконное, изначальное и то, для чего его зачинают – воплотить Другого.  Он должен еще в утробе противостоять желанию той единственной, которая есть для него весь мир. 

«В тот день я пришел в этот мир,

Но я не родился, а просто воскрес.

Спросите меня, кого моя мать

Хотела увидеть, рожая меня.

Нет, не меня, а другого, того,

Кто радость принес бы ей.

Грозы неслись над моей головой.

Детство мое, ты было ужасно.

Именем брата назвали меня – 

Я сам безымянным остался.

Брата, который почти и не жил,

Она любила его – не меня.

Любила так сильно, что даже смогла

Его воскресить, родив меня.

Рвется наружу сдавленный крик

Из самых глубин моего существа:

«Как был бы я счастлив, став хоть на миг

Не кем-то другим, а только собой!..» (Porot, p 96, 2014)

 И, конечно, очень часто бывает, что ребенок проваливается в глобальное чувство вины, потому что он не может ни воплотить это желание, ни преодолеть его. 

Родившийся ребенок познает мир «на зуб», девочка присваивает маму, делает мир своим, она его «ест», но съесть не может – мама поглощена тоской по первому, по мальчику. Это очень хорошо описывает Джеймс Барри – не классический замещающий ребенок – в сцене, когда Питер Пен рассказывает Венди, как он предпринял попытку вернуться к своей маме, но  мама его уже не ждет – она закрыла окно. «Я верил, что моя мама всегда будет держать окно открытым. Прошло много лунных месяцев, прежде чем я вернулся. Окно оказалось закрытым. Моя мама совершенно забыла обо мне, а в моей кровати спал другой малыш». (Джеймс Барри 2014) Мама Питера отгоревала своего мертвого ребенка, и его дом находится под землей. Но не мама самого Барри, как и не наша предполагаемая царица из сказки. 

Иван царевич смотрит на свою землю, и плачет, но почему-то не признается Солнцевой сестре, в том, что с ним происходит. Она же делает все именно для того, чтобы услышать истинную причину его слез. Зачем? Возможно, когда «стал он просить Солнцеву сестрицу, чтоб отпустила его, добра молодца, на родину понаведаться», и, когда, он проявляет настойчивость, отстаивая перед ней свое желание «понаведаться», становится видно, как укрепилось эго в своем желании встречи с образом мертвого сиблинга. И это уже не слезы депрессивной матери, а слезы, отчаявшейся в своей ненависти, сестры. Сестра – страшная ведьма, она, безусловно, ненавидит этого мертвого брата, которого ей навязали в идеальный образец ее существования. Но замещающие дети не готовы признавать свою ненависть, хотя это то, что клокочет в них, прорываясь в поведении в самый неподходящий момент.  

Сновидение клиентки, которую я видела, как замещающего ребенка. У нее была сестра, которая умерла за несколько лет до ее рождения. В сновидениях часто присутствовала подруга с тем же именем, что и у сестры. Клиентка всегда называла ее уменьшительным именем, так же, как и сестру. Конечно, в тексте я ее  называю не настоящим именем.

Сновидение: Компанией ездили на выставку, надо ехать обратно. Все влезли в машину, осталось одно место. Остались я и Аннушка. Я уступаю ей – пусть едет. Я пешком пойду.

Отправляясь в дорогу, Иван царевич получает дары, смысл которых – укрепление границ между сознанием и бессознательным, разделение между психоидными, полностью недоступными сознанию, глубинами самости  и слоями, куда эго может спускаться в своих путешествиях. 

Мучительная для обоих встреча. Ведьма рада – это ее шанс поглотить брата, стать им. Это ее психотический шанс «превратиться в брата», как это случилось с Максом в книге Поро. Это надежда для обоих оборвать нить бессмысленной связи, созданной матерью. Но есть мышка – маленький, слабый здоровый голос, животное-проводник, которое говорит царевичу – «беги» и имитирует его игру на гуслях, чтобы, как можно дольше, держать ведьму в неведеньи, что брат ушел.

Начинается погоня, во время которой чувствуется сильное напряжение, острая динамика. Все психические процессы направлены на разделение, но сила и мощь замещающего ребенка настолько велики, что ведьма, прогрызая скалы и дубы, прорывается к Солнцу. И тут мы видим, казалось бы, странный разворот в сказке: «Ведьма стала просить, чтоб ей выдали брата головою; Солнцева сестра ее не послушала и не выдала. Тогда говорит ведьма: Пусть Иван-царевич идет со мной на весы, кто кого перевесит! Если я перевешу — так я его съем, а если он перевесит — пусть меня убьет».

Разговор эго с Самостью. «Выдать головою» - с одной стороны, если буквально, то все понятно, отдать живым. Но, как сказала одна из участниц семинара по сказке: «выдать головою – это родить! Ведь дети обычно рождаются вперед головою»… Это не возможно и Солнцева сестра отказывает ведьме. И вот здесь происходит очень важное – эго готово рискнуть всем, ради того, чтобы эта история закончилась. Съесть – стать Иваном, не съесть – пусть он убьет. Другого пути эго замещающего ребенка не видит. Но выход есть. Взвеситься, кто кого перевесит, выяснить, кто тяжелее реальная ведьма или призрачный Иван? Ответ очевиден. Но не для ведьмы – она не знает, кто живой, у нее нет уверенности в этом. Для этого нужны весы. И это тот вариант, с которым абсолютно согласна Самость.

Весы – этот символ навевает много символических ассоциаций, но, главная, это, наверное, весы из египетской мифологии.  Весы, на которых Осирис взвешивает  душу умершего, и принимает решение, куда ей двигаться дальше – в свет или забвение. Здесь очень похожий мотив, но в качестве испытания для того, кто тяжелее, для того, кто живой, выступает сама жизнь. Ведьма – змея остается на земле. Одна. И это ее возможность найти себя, начать жить свою жизнь. Она получает  право жить, так же, как ее брат получает право умереть.

«То, что находится в равновесии -  верно, то, что нарушает равновесие  - неверно.  Но если равновесие обретено, тогда то, что сохраняет его, неверно, а то, что нарушает – верно. Равновесие – это одновременно жизнь и смерть.  Для завершения жизни необходим противовес смерти. Если я принимаю смерть, мое дерево зеленеет, потому что умирание усиливает жизнь.  Если я погружаюсь в  смерть, окутывающую мир, распускаются почки на моем дереве. Как наша жизнь нуждается в смерти!» (C.G.Jung, p , 2009)

В конце сказки ведьма обретает довесок к своему безымянному имени, помимо ведьмы, она теперь еще и змея. Это одно из самых противоречивых существ во всем фольклоре. Змея и злая, и добрая, и мудрая, и глупая (при желании ее возможно обмануть), и слабая, и могущественная и пр, и пр. 

Но это то, чему нужно учиться нашей ведьме. А сейчас ей предстоит погрузиться в  глубоко депрессивное осмысливание собственной жизни, в котором она будет по крупицам собирать свое, отделяя от родительских ожиданий и своих попыток их воплотить. 

Сновидение клиентки: Я с кем-то пошла в парк гулять и оказалась в болоте. Осень. Вода черная, сверху покрыта желтыми листьями размера березовых или осиновых. В этой воде стоят деревья (как в весенний паводок).

Я лежу на спине на поверхности и не тону. Я размышляю о том, что там достаточно глубоко и я лежу не на дне. И думаю, что, наверное, подо мной труп. Что он, видимо, в одежде, раз я не чувствую тела. И это не так противно, то есть, раз так, то я могу лежать и дальше, а если его не будет – мне не на что будет опираться, и смогу ли я держаться на поверхности?

Я правой рукой, обратной стороной ладони, дотрагиваюсь до чего-то гладкого, скользкого и твердого, но не тела. И холодного. Меня это пугает.

Я вижу справа от себя дерево. И думаю, что, должно быть, это был ствол, что в воде он стал без коры.

Но то, на чем я лежу начинает двигаться, и я оказываюсь по горло в воде. Я барахтаюсь, мне тяжело плыть. Я пытаюсь плыть по направлению к тем, с кем мы тут оказались. Они все время тоже были на поверхности, возможно, на лодке. Или как я. Но им все нравилось.

Зову на помощь. Или думаю об этом. Это было днем.

Когда мы обсуждали это сновидение с клиенткой, она была в отчаянии. Она сказала: «Как мне дальше жить? Я потеряла опору».

Итак, о чем говорит нам сказка «Ведьма и Солнцева сестра», если попробовать увидеть в ней пошаговую инструкцию работы с комплексом замещающего ребенка? 

1. Психологу признать факт замещения, всегда помнить о нем. Смотреть сквозь него на сны и истории клиента. Это очень сложно сделать, ведь в начале работы психолог захвачен мифом семьи, он сам – замещающий ребенок, он слушает, но не слышит, не говорит. На него опускается морок тайны, и очень важно противостоять этому мороку. 

2. Принять клиенту что он – замещающий ребенок. И начать горевать по своему умершему сиблингу или кому-то в роду, кому-то не отгореванному, тому, кого он замещает. Потому что процесс горевания в семье остановлен на этапе отрицания, это и есть причина замещения. Постепенно анестезия отступает, чувствительность проявляется – возвращается, когда-то семьей замороженная, боль, отчаяние. Но клиент начинает жить, начинает чувствовать. Он чувствует боль семьи, это нужно помнить.

3. Внимательно смотреть сны, записывать их – линия соединения, а, затем, разъединения будет четко видна.

4. Понимать, что у клиента много страха, много сопротивления – он защищает свою жизнь, жизнь, которую он знает, которой он жил до встречи с вами. И которая привела его к вам.

5. Быть готовому к тому, что выходом из горевания, будет еще более глубокое горевание – горевание по себе. В котором ваш клиент будет учиться жить сам, без опоры на призрака.

Важно помнить, что не имеет большого смысла говорить об этом процессе, его нужно прожить, для этого требуется время, много времени. Так же психолог должен быть готов к тому, что на него обрушится сила архетипического переноса – когда в переносе сложатся чувства нескольких поколений, а он – один – должен будет их удерживать, не отрицая и не проваливаясь. 

 Кристина Шеллински говорит о том, что «замещающий ребенок должен символически «убить» мертвую, фантомную личность умершего сиблинга в самом себе» (Шеллински, стр 20, 2013). Мне кажется, это не нужно, хотя это легче. Замещающий ребенок в семье должен стать одним из тех, возможно, первым и единственным, кто признает факт смерти, кто смиряется перед ликом Судьбы, признавая ее волю, кто иногда делает это за весь род. 

И мы должны понимать, что мертвые тоже отчаянно нуждаются в горевании, в отделении, в прощании. Что эта связь не нужна ни мертвому, ни живому. 

«Горевать необходимо. Нужно видеть плод или ребенка, нужно принимать участие в церемонии прощания. Если он остается невидимым, он остается в бессознательном как постоянно присутствующий». (К.Шеллински, стр 24, 2013).

Сновидение клиентки: Я участвую в соревнованиях? Нужно пройти определенную эстафету, куда-то добраться. Дело происходит в пещере, глина красная, оранжевые тона… Лезу по тоннелю, узко… Нужно куда-то долезть. 

Разные высоты. Чтобы перейти на следующий уровень, нужно подняться по белой тряпке. Она висит, на ней что-то напечатано, крупный шрифт (не прочитать), она длинная-длинная!

Цепляюсь руками, ощущение, что сзади кто-то висит… на шее висит? Аннушка висит. Я вишу на тряпке, с закрытыми глазами. Открыла глаза – фонарь справа, сверху.

Она совсем худенькая, меньше меня, полупрозрачная, имеет свою силу и вес.

Мне тяжело. Надо перевести дух. Но понимаю, что теряю силы. Лезу изо всех сил. Меня вытягивают?

Еще было, что лезешь вверх, плита над тобой, как-то надо долезть… Ногами. Какое-то все не человеческое!

Залезаю и понимаю – я в тупике. Выхода нет.

Становится светло. « Ты – молодец! Это результат. Ты дошла!»

Вытянутая ваза. В ней что-то есть.

Руководитель проекта, молодой человек. Волосатый, бородатый. Иисус Христос? Хиппи? Он говорит мне: ты должна взять приз. Назвать себя. Выбрать себе какое-то обозначение.

Но для меня все бесценно-бессмысленно.

«Помни, что ты можешь знать себя, и этого знания достаточно, но ты не можешь узнать остальных  и остальное. Берегись знать то, что лежит вне тебя, или же твое предполагаемое знание будет удушать жизнь тех, кто знает себя. Знающий может знать себя. Это его предел». К.Г. Юнг (цит по Шеллински, стр 24, 2013).

Библиография.

1. А.Н. Афанасьев «Народные русские сказки», издательство «Советская Россия», М., 1978

2. M. Porot “L’enfant de remplacement”, Editions Frison-Roche, Paris, 2014

3. «Французская психоаналитическая школа» под ред  А.Жибо и А.В.Россохина, «Питер», 2005, ст А.Грин «Мертвая мать»

4. Критический словать аналитической психологии К.Юнга под ред Э.Самьюэлз, Б. Шортер, Ф.Плот, «Эси», М., 1994

5. А. Байбурин, ст «Этнографические заметки о языке и слове в русской традиции», лекция прочитана в Оксфорде в 2003, http://anthropologie.kunstkamera.ru/files/pdf/003/03_13_baiburin_k.pdf

6. Сборник «Мир звучащий и молчащий. Семиотика звука и речи в традиционной культуре словян», М, «Индрик», 1999

7. В. Пропп, «Исторические корни волшебной сказки», «Лабиринт», М, 1998 http://www.e-reading.club/book.php?book=46789

8. Кристина Шеллински статья «Замещающие дети. Сновидения и экзистенциальные  вопросы клиентов, родственники которых умерли или исчезли», журнал «Юнгианский анализ», №1, 2013 г.

9. Джеймс Барри «Питер Пен», «Эксмо», М., 2014

10. C. G. Jung The Red Book – New York: Norton and Company, 2009